Шахматы, литературу и искусство роднит вдохновение

Игорь Леонидович Ленский - выпускник кафедры шахмат ГЦОЛИФК (1979–1983), кандидат педагогических наук, международный мастер по заочным шахматам (ИКЧФ), член Союза писателей России, автор 15 опубликованных книг, сотен статей для всемирной электронной энциклопедии. В 1985–1990 годах тренер Управления шахмат Госкомспорта СССР. Затем несколько десятилетий работал в газетах «Правда» и «Гудок», экспертом в горно-металлургической компании «Евраз». В настоящее время – обозреватель российской общенациональной электронной энциклопедии «РУВИКИ».

Фотография группы в Олимпийский год 1980 Это фото нашей группы в Олимпийский год 1980. На фото (слева направо): Раймонд Гедгаудас, Сергей Медведев, Сергей Кузнецов, Армен Амбарцумян, Олег Свирин, Марис Кооп, Игорь Фаерман (староста группы). На Воробьёвых горах.

– Игорь Леонидович, давайте начнём с самого начала. Почему после окончания школы в 1979 году вы выбрали именно кафедру шахмат ГЦОЛИФК? Что повлияло на выбор и каким вы представляли своё профессиональное будущее, поступая в наш институт?

– В старших классах школы я увлекался литературой, историей и обществознанием, интересовался политикой, мечтал получить профессию журналиста. Однако в конце 1970-х годов журфак в столице был по сути только в Московском государственном университете (МГУ), и туда предстоял огромный конкурс. Трезво оценив свои шансы, я решил в заведомо проигрышные партии не играть и попытаться поступить на шахматное отделение ГЦОЛИФКа.

К этому меня побуждал и мой тренер, наставник с детских лет по Бауманскому дворцу пионеров, один из лучших московских шахматных педагогов 1960-х–1980-х годов Роман Зиновьевич Альтшулер. Тренер считал шахматы увлекательной и оригинальной, самодостаточной сферой творчества, которой не стыдно посвятить жизнь. Напротив, отец, доктор сельскохозяйственных наук, профессор Агроинженерного университета Л. А. Ленский (он играл примерно в силу перворазрядника) критически и с недовольством отнёсся к моему выбору, он предполагал, что я пойду по его учёным стопам. Шахматы отец считал развлечением, хобби, видом интеллектуальной разминки, а серьёзным делом, прокладывающим путь к профессии – только техническое, естественнонаучное образование. К сожалению, мой мозг не работал в математике, физике, химии, поэтому решение я принял самостоятельно и сравнительно легко. Тогда я был уверен, что шахматы – это моя профессия на всю жизнь. Но всё оказалось сложнее.

– Какой вы запомнили кафедру шахмат ГЦОЛИФК конца 1970-х – начала 1980-х годов? Что приходит на память, когда вспоминаете годы учёбы: преподаватели, однокурсники, атмосфера, традиции?

– Кафедра шахмат (тогда она называлась «специализацией») в конце 1970-х годов, если мне память не изменяет, находилась в дальнем правом крыле второго этажа главного здания. Нашими преподавателями были мастера Б. А. Злотник и С. Л. Кишнёв, гроссмейстер заочной игры Я. Б. Эстрин, психолог и доктор медицины В. Б. Малкин, с 1981 года к ним присоединился доктор психологии и гроссмейстер Н. В. Крогиус.

Кафедра занимала два помещения. В преподавательской комнате (это была святая святых) студенты могли оказаться только по делу и для беседы с нашими наставниками, без крайней необходимости туда не вызывали, а если и вызывали, то долго там мы не задерживались. В аудитории висела большая демонстрационная доска, на каждом столе были шахматы с часами. Перед началом двухчасового занятия можно было погонять блиц с товарищами или обсудить с ними актуальный дебютный вариант, отложенную позицию из турнирной партии, обменяться теоретическими новинками.

Все мы, 15 студентов первого курса, были из разных городов и республик, параллельно с учёбой активно играли в московских турнирах, многие планировали прежде всего спортивную карьеру, а уже затем тренерскую. А некоторые играли и во всероссийских турнирах: часто отлучались с учёбы мастера Николай Андрианов и Владимир Утёмов. Оба они покинули институт после первого курса из-за напряжённого соревновательного графика. Николай ныне работает тренером в США, а мой близкий друг Володя Утёмов, чемпион Московской области, трагически погиб на железнодорожной станции Удельная в июне 1997 года.

На моём курсе учились Игорь Фаерман (староста, Молдавия), Сергей Медведев (ныне глава экопоселения в Тверской области), Армен Амбарцумян (тогда Армения, ныне живёт в США), Олег Свирин, Сергей Кузнецов, Сергей Краснов, Раймонд Гедгаудас (Литва), Марис Кооп (Латвия), Джамиль Давлетов, Сергей Киршев (Казахстан), Наталья Нарчук (Белоруссия), Александр Ненашев (ныне Граф, гроссмейстер, тогда Узбекистан, ныне живёт в Германии).

Я был самым младшим среди однокурсников, при поступлении мне было всего 16 лет, а в 20 уже был с тренерским дипломом отправлен по распределению на работу в шахматный клуб Тимирязевской академии. В институте была военная кафедра, после диплома все мы прошли двухмесячные военные сборы в Дубровичах Рязанской области и получили звание лейтенантов запаса. Подготовка была основательная, с освоением навыков вождения на полигоне БМД (боевой машины десантной) – годы нашей учёбы пришлись на непростое время, разгар войны в Афганистане.

Атмосфера на кафедре была дружелюбная, располагающая, с активным вовлечением в учебный процесс, занятия – интересными, полезными, проходили в увлекательной форме, включали в себя и тренировочные упражнения, и теорию шахмат, и захватывающие лекции-рассказы, и общие энциклопедические знания о шахматах, шахматистах, великих турнирах и матчах. Были и разбор типовых позиций, ситуаций, элементы решения шахматных комбинаций, этюдов. На старших курсах осваивали тренерскую методику с практикой, которую лично я проходил в шахматном клубе Дворца пионеров и школьников на Ленинских горах.

Это было весёлое, беззаботное время юности, азарта, исканий, познания себя и окружающих уже во взрослом человеческом измерении. Время, когда даже осенняя тёмная ночь обязательной студенческой работы на овощебазе пролетала незаметно – и с рассветом мы опять наслаждались жизнью (которая казалась тогда бесконечной) и любимой игрой, а предвкушение огромных, неоглядных планов на будущее было не то, что радостью, а настоящим счастьем. К сожалению, в этой весёлый калейдоскоп уже на первом курсе вплелось и трагическое событие – в декабре 1979 года, в зимних сумерках при переходе МКАД попал под машину и погиб талантливый архангельский шахматист Павел Чириманов, учившийся на выпускном курсе. Провожали мы его в последний путь всей кафедрой. Именно тогда я впервые осознал, что жизнь может внезапно прерваться в любой момент, а не только в старости. И это надо учитывать во всех своих планах.

– Вы учились у Бориса Анатольевича Злотника и спустя годы продолжили общение с ним. Каким преподавателем и наставником он остался в вашей памяти? Какие его качества, советы, методы обучения оказались для вас наиболее ценными?

– Действительно, с профессиональной точки зрения наибольший интерес представляли занятия Бориса Анатольевича Злотника. Его определяющие качества – компетентность, элегантность, изящество в стиле поведения и речи. Он чаще всех вёл занятия, был сильным, теоретически глубоко подкованным шахматистом, несомненно по пониманию игры – гроссмейстерского уровня. Один из сильнейших советских мастеров молниеносной игры. Напомню, в 1980 году Злотник выиграл открытый чемпионат Москвы по блицу, опередив экс-чемпиона мира Михаила Таля и победив его в личной встрече. Как отменный методист, Б. А. был глубоко погружён в тайны тренерского дела.

Высокий, импозантный, чуть ироничный интеллектуал, Злотник олицетворял собой уверенность в себе, элегантность и стиль. Он обладал не только преподавательской, но и выраженной мужской харизмой, коммуникационной культурой, заботился о собственном имидже, носил красивые и качественные костюмы, при галстуке, благоухал европейским парфюмом. Был энергичен в движениях и в динамике хорошо поставленной менторской речи, обликом похож на дипломата, отличался изысканным этикетом, корректной, но весьма убедительной и даже авантажной манерой поведения и общения со студентами. К Злотнику было принято обращаться только по самым серьёзным поводам, вопросы попроще решал Сергей Кишнёв.

Будучи внимательным и строгим преподавателем, вместе с тем Борис Анатольевич не допускал фамильярности и амикошонства, к каждому студенту в любых ситуациях обращался только на «вы», соблюдал субординацию, сохранял уловимую дистанцию, быстро и непринуждённо, улыбаясь и с иронией тактично ставил на место нахалов и тех, кто чересчур много хотел. В перерывах между занятиями и после них в его правилах было разговаривать со студентами, не прекращая стремительного движения в нужном ему направлении – то есть очень ценил каждый миг, каждую секунду и учил этому нас.

При разборе позиции на демонстрационной доске Злотник мог блеснуть и теоретическими познаниями, и отточенным, истинно гроссмейстерским расчётом вариантов. Он успешно играл на первой доске за сборную ГЦОЛИФКа в командном чемпионате Москвы среди вузов. Борису Анатольевичу некогда было регулярно участвовать в турнирах, да и спортивного честолюбия ему не хватало, однако при всём этом он сохранял недюжинную практическую силу игрока. Нередко побеждал более рейтинговых шахматистов: помню его эффектную победу чёрными в староиндийской защите над гроссмейстером Григорием Кайдановым из МИИТа менее чем за 30 ходов.

Много внимания Злотник уделял изучению «протоколов речевой продукции», где распечатывались записанные на диктофон размышления шахматиста над ходом, когда вслух проговаривался весь анализ позиции и возможных вариантов. Это не только приоткрывало тайны мышления шахматиста, но и помогало улучшить алгоритм поиска правильного хода, усилить качество практической игры. Такой метод оказался весьма эффективен для тогдашнего студента и будущего гроссмейстера Константина Асеева, которого Злотник тренировал индивидуально.

В годы учёбы я не был особенно близок с Б. А. Злотником, и он меня ничем не выделял среди других студентов. Помню, после первого семестра, когда у меня неожиданно появились «хвосты», он на ходу сделал мне замечание, что можно было бы учиться и получше – тогда я ещё, будучи по возрасту школьником, не сразу адаптировался к требованиям института, а некоторые натуралистичные учебные реквизиты на занятиях по анатомии (например, человеческая печень в формалине) меня просто пугали.

Борис Анатольевич постоянно находился в контакте с ректоратом и деканатом, при возникновении проблем охотно помогал студентам разрулить любую каверзную ситуацию – если верил в добросовестность студента. Помню, в одном из семестров я неожиданно получил на экзамене тройку по маловажной дисциплине и должен был лишиться на ближайшие полгода стипендии в 40 рублей, но Злотник безо всякой моей просьбы похлопотал за меня в деканате. Забегая вперёд скажу, что его требовательность затем благотворно на меня воздействовала: в последующие годы я с красным дипломом окончил отделение журналистики Института молодёжи, а в Российской академии образования защитил кандидатскую диссертацию по этнопедагогике.

На каждом занятии Борис Анатольевич ненавязчиво пояснял саму суть тренерского искусства и педагогические навыки, которыми нам предстояло овладеть. Попутно он делал и философские обобщения, как шахматного, так и житейского, психологического плана – обычно по месту и по делу. Не помню ни единого случая, чтобы Борис Анатольевич выходил из себя, повышал голос, впадал в гнев или ярость, употреблял эмоциональные выражения или выгонял кого-то с учебной пары. 

Ретроспективно оценивая с высоты уже прожитых мною теперь лет, можно с уверенностью утверждать, что Борис Злотник был универсально сильный, разносторонне образованный, высокоэрудированный, как сказали бы сегодня – инновационный преподаватель, бесспорный лидер кафедры. В советском обществе, где шахматы профессией не считались, Б. А. Злотник был одним из первых шахматных профессионалов.

Спустя годы мне стала понятна отдалённая мобилизующая и влияющая роль Злотника в моей жизни: его манеры настоящего джентльмена не только раскрепощали – они стали мне примером правильного, рационального и конструктивного поведения в обществе и взаимоотношениях с людьми – особенно в те годы, когда я работал в политике и других сферах, далёких от шахмат.

Борису Злотнику было в 1979-м 33 года, он находился в расцвете сил и несмотря на свой сдержанный, иногда брутальный стиль (а возможно и благодаря этому), особенно нравился девушкам. Помню, что одна из студенток старшего курса в разговоре со мной как-то обмолвилась, что видит его в тройке самых красивых мужчин мира (!), – наряду с популярными тогда актёрами Гойко Митичем и Аленом Делоном.

Не хочется, чтоб меня упрекнули в глорификации одного из определяющих наставников в моей жизни. Однако уверен, что все эти замечательные личные и профессиональные качества и позволили Б. А. Злотнику после 1992 года (когда он впервые выехал за границу) вскоре стать тренером мирового уровня. Среди его воспитанников – гроссмейстеры Константин Асеев (к сожалению, рано ушедший), Анна Ахшарумова, Татьяна Богумил (все выпускники кафедры), а также известные зарубежные шахматисты – Фабиано Каруана, Мигель Ильескас, Сабрина Вега.

С теплотой вспоминаю наши встречи в Управлении шахмат в конце 1980-х годов, где Борис Анатольевич поведал мне, уже взрослому человеку, что его работа в ГЦОЛИФКе и отношения с руководством вуза складывались в те годы далеко не так просто как мне со своей колокольни казалось, он нередко подвергался обструкции в разных инстанциях и долгие годы не мог выехать за границу даже руководителем студенческих делегаций. Впервые талантливый шахматный педагог, тренер, кандидат наук, автор увлекательных книг оказался в Европе только в возрасте 43 лет.

В феврале 1987 года мы вместе провожали в последний путь Я. Б. Эстрина; в мае 2017 года встретились за дружеским ужином в Мадриде, где Борис Анатольевич постоянно живёт и работает с 1990-х годов. Тогда опять увидел, какой добрый и внимательный человек, сделал приятные подарки моей дочери, сопровождавшей меня в поездке. Уже в XXI веке я с благодарностью и почтением создал энциклопедическую биографию Б. А. Злотника в Википедии и РУВИКИ, которую сам герой статьи оценил как вполне точную и достоверную.

– Кто ещё из преподавателей вам запомнился?

– Запомнились оригинальные лекции Сергея Кишнёва о сложных миттельшпильных позициях с нарушенным материальным равновесием. В особенности, с позиционной жертвой ферзя, – но не с форсированным его отыгрышем или матовой атакой (что для мастеров сравнительно просто), а с последующим постепенным наращиванием давления за счёт многофигурной координации и доминированием по всей доске. Это редкий, гроссмейстерский стратегический приём. Подобный тип позиций, когда ладья и лёгкая фигура, либо три лёгких фигуры, либо даже две лёгких фигуры и пешки – оказываются сильнее и проворнее ферзя, внезапно становящегося неуклюжим и словно опутанным цепями, тогда был для меня откровением, но впоследствии я успешно применял этот приём в заочной игре.

Сергею Леонидовичу было в те годы 23-25 лет, то есть ненамного старше студентов, поскольку он сам недавно окончил ГЦОЛИФК и остался на кафедре. Держался он дружелюбно и демократично, к студентам обращался на «вы», но при этом старался не акцентировать свой преподавательский статус, – а просто как старший и более опытный товарищ, всегда готовый подсказать правильный ход, и за доской, и в учёбе.   

Яков Борисович Эстрин, чемпион мира по заочной игре, отличался солидностью, степенностью и неторопливостью – однако его партии, которые он всегда во множестве демонстрировал наизусть, блистали искромётностью каскадов удивительных многоходовых комбинаций и жертв, сложными вариантами невероятной глубины и разветвлённости. Мы все понимали, что это уникальные партии особого, высочайшего качества – ведь заочные соперники мирового уровня в отличие от обычных мастеров и гроссмейстеров анализируют позиции и думают над каждым ходом не несколько минут, а несколько дней – и могут двигать фигуры по доске не только в уме. Помню, что Эстрин отличался уникальными способностями памяти (без записных книжек помнил наизусть все телефоны знакомых), хорошо поставленной, почти дикторской речью, его размеренный голос напоминал монологи артистов в радиоспектакле.

Перед началом пары Эстрин тщательно и с видимым удовольствием проверял присутствие студентов и выкликал каждую фамилию, одаривая затем внимательным ободряющим взглядом и делая пометки посещаемости в журнале. Этим он отличался от Злотника, Малкина и Кишнёва, которые, заходя в аудиторию, просто окидывали взглядом собравшихся и сразу переходили к делу, редко потом интересовались – кто и почему отсутствовал. Это опять же признак подлинной интеллигентности – не досаждать студентам, понимая, что они уже взрослые люди со своими проблемами. Без серьёзной причины прогуливать занятия на любимой кафедре никому из нас и в голову не приходило.

Среди приглашённых преподавателей мне запомнились своей глубиной и фундаментальностью аналитические лекции Марка Дворецкого, нередко они были спаренными и продолжались по 4 часа. Тогда я понял, что такое настоящий интеллектуальный штурм.

С эксклюзивными лекциями выступали у нас чемпионы мира Михаил Ботвинник и Анатолий Карпов. Гроссмейстер Валерий Чехов запомнился мне чрезвычайно тихим голосом – приходилось напрягать слух, чтобы услышать, что он говорит. Его лекции проходили в полной тишине.

– Каким человеком, педагогом и учёным остался в вашей памяти Виктор Борисович Малкин?

– В. Б. Малкин был ярчайшей, оригинальной личностью на кафедре, его все мы, студенты, воспринимали как масштабную и космополитичную фигуру, своей эрудицией и кругозором выходящую далеко за пределы шахматной сферы, – как авторитетного деятеля науки и искусства. Всем было известно, что по основной работе Малкин был крупным учёным в области космической медицины, а шахматы — были его хобби, если хотите — развлечением.

Как сейчас помню жаркий день 1 августа 1979 года, когда 56-летний профессор Малкин принимал у меня, 16-летнего неофита, вступительные экзамены по специализации. К экзаменам меня подготовил уже упоминавшийся мой постоянный тренер-наставник по Бауманскому дворцу пионеров в Огородной слободе,  участник чемпионатов мира и СССР по переписке Роман Зиновьевич Альтшулер (1919-2003), который опекал меня с младших классов.

На экзаменах мне достался билет о жизни и творчестве гроссмейстера З. Тарраша и по теории Французской защиты. Принимали экзамены кроме Малкина ещё Б. А. Злотник, С. Л. Кишнёв и Я. Б. Эстрин, но мне повезло, когда меня пригласил к своему экзаменаторскому столу именно Малкин. Его дружелюбный и неформальный вид, любопытный и сочувствующий взгляд чрезвычайно располагали к себе, а вот строговатого Злотника я тогда побаивался, мне казалось, что чуть запнёшься — и такой запросто двойку влепит.

Темы были мне хорошо знакомые, ответы экзаменатору понравились, я даже не успел развернуть их до конца, как Малкин ободрительно прервал: «Достаточно, вижу, что знаешь!».  

Что осталось за четыре года учёбы в памяти о Малкине? Это была глыба, мудрец, несокрушимый бастион интеллектуальной свободы в пуританском, отягощённом оковами запретов и предрассудков профессиональном шахматном сообществе тех лет. По советским меркам он был совершенно исключительный человек — тонкий и свободомыслящий, раскрепощённый эрудит и остряк, интеллигент с приятным бархатным, обволакивающим голосом. Приватные, исповедальные по откровенности беседы связывали космического психолога со многими знаменитыми шахматистами, с чемпионами мира (в том числе с Ботвинником, Смысловым) – он знал их сокровенные тайны.

По ходу общения с Малкиным как-то невзначай, сама собой появлялась уверенность, что шахматы — это не просто игра, а искусство и вообще очень важное для человечества дело, которому можно и нужно посвятить жизнь. Именно после встречи с Малкиным у меня возникло устойчивое представление о правильном выборе профессии шахматного профессионала, — хотя о тренерской деятельности задумывался мало, а играл я слабее своих однокурсников, многие из которых к тому времени уже прошли через горнило всесоюзных и всероссийских юниорских турниров.

В импозантном облике Виктора Малкина было что-то мистическое и монструозное, он не был похож на обычного профессора, идущего к своей неугомонной аудитории по узкому учебному коридору, ограниченному сужающимися стенами допустимого. Думаю, своей незаурядной наружностью он бы органично вписался в актёрский состав киносаги «Властелин колец».

Малкин был словно другой породы, из древних титанов, онтологически восходящей к античной антропологии и философии. Сильный, проницательный психотерапевт, противник всего догматического, авторитарного, закрепощающего полёт мысли, чувства и духа, адепт фантазии и воображения — качеств, без которых, как утверждал Виктор Борисович, нельзя успешно играть в шахматы или тренировать подопечных. Да что там в шахматы играть – без этих качеств, считал Малкин, и жить-то нельзя!

Вёл у нас регулярные занятия, но не разбирал с нами дебюты, варианты и комбинации. Это была занимательная эклектика, нагромождение всего, но без хаоса, со своей внутренней логикой, событийный диалог с авторским комментарием мэтра. Он увлекательно, как детектив, рассказывал поучительные, иногда драматические или курьёзные истории и эпизоды из жизни знаменитых шахматистов, при этом акцентировался на психологии творчества, межличностного интеллектуального противоборства и ментальных механизмах принятия решения за доской. И, что важнее, — вдали от неё.

Потом В. Б. Малкин был четыре года для меня наставником, на выпуске — руководителем моего диплома об особенностях мышления шахматиста. Трудно забыть задушевные беседы за чашкой чая в его квартире на юго-западе Москвы, которые он вёл неторопливо, размеренно, поглаживая крупную собаку.

Незаурядный человек с парадоксальным критическим философским взглядом на всё, с характерным артистичным, аристократическим имиджем, независимый, не лебезил и не угодничал перед начальством, не вожделел должностей и званий; свободолюбивого настроя, весьма добросердечный, — хотя, по общему мнению моих однокурсников, временами экстравагантный, даже слегка чудаковатый. Его деликатная психотерапия порой простиралась на сферу чувственной и даже интимной жизни шахматистов.

Когда слушал Малкина, мне было от 16 до 20 лет, в этом возрасте молодой человек, только вступающий во взрослую жизнь, восприимчив к влиянию яркой харизматичной личности. Виктор Борисович оказал воздействие на строение моего менталитета, корректировку интровертных свойств характера, даже через много лет опосредованно — на выбор профессии журналиста и писателя. Он внушал нам, что шахматы — это не просто игра, но стиль мышления человека в разных, непохожих видах творчества, а соединяющей нитью между ними является обязательное для людей искусства качество – вдохновение.

В некотором роде шахматы в восприятии Малкина — образ и модель самоанализа в жизни, метод постижения себя и окружающего мира в контексте повторяющегося конфликта. По Малкину, — шахматы развивают и укрепляют духовную силу человеческой природы, приносят счастье озарения, укрощают и нивелируют возможные депрессии, побуждают к постоянному творческому самосовершенствованию, упорной работе над собой.

От Виктора Борисовича я получил неистребимую склонность к нетривиальным поступкам как в журналистике, так и в жизни — что сделало её, мою взрослую жизнь, хотя и сумбурной, но интересной, насыщенной путешествиями во внутреннюю вселенную человека, удивительными событиями и шокирующими приключениями.

Малкин внушал нам, что правила существуют для того, чтобы в нестандартных ситуациях их изящно, ненавязчиво нарушать, — ведь любой опытный шахматист понимает, что правила можно использовать и для поиска исключений. Наша жизнь, работа, творчество, любовь, флирт состоят большей частью не из стандартных, типовых, кем-то уже изученных, а из особенных, иногда уникальных, и почти всегда своеобразных, непрогнозируемых, коварных, неповторимых ситуаций, где решение интуитивно, оно не может быть найдено точным расчётом вариантов или стереотипным алгоритмом. 

Это и есть главные уроки, которые я получил в студенческие годы от великой щедрости В. Б. Малкина — паладина великодушия, красоты и мудрости.

– После окончания ГЦОЛИФКа вы работали в Управлении шахмат Госкомспорта СССР под руководством гроссмейстера, доктора психологии Николая Владимировича Крогиуса. Чем он запомнился вам?

– С Н. В. Крогиусом я познакомился весной 1981 года, будучи студентом второго курса. Ему тогда было чуть за 50 и имел он характерный учёный, профессорский вид. Некоторым он казался «сухарём», но такое впечатление поверхностно и опрометчиво. В Москву из Саратова, как мне позже рассказывал сам Крогиус, он перебрался по инициативе и при поддержке своих друзей – экс-чемпиона мира Тиграна Петросяна и заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС Евгения Тяжельникова. Основной работой гроссмейстера Крогиуса в Москве стало руководство впервые созданным Управлением шахмат Госкомспорта СССР, а по совместительству он заведовал кафедрой шахмат ГЦОЛИФК. Заседал он и в диссертационном совете факультета психологии МГУ.

На лекции доктора психологии Н. В. Крогиуса собиралось всё шахматное отделение – от первого до четвёртого курса, это примерно 50 студентов. Если гроссмейстеры и известные тренеры периодически выступали у нас, то учёного-психолога такого уровня, да ещё тренера легендарного Бориса Спасского, мы у себя на кафедре прежде не видели. Помнится, Николай Владимирович читал авторскую лекцию на тему «Отрицательный остаточный образ». Лекция была посвящена психологическому феномену – особенности мышления шахматиста в ходе затяжной партии, когда перемещённая на другое поле фигура продолжает мысленно восприниматься в расчётах вариантов как стоящая на прежнем месте, что приводит к логическим ошибкам. К следующей лекции Крогиус попросил студентов подготовить на эту тему примеры из собственной практики.

Неделя пролетела мигом. Какого же было его удивление, когда выяснилось, что никто из студентов… не потрудился выполнить задание! Авторитет маститого гроссмейстера и учёного оказался под угрозой. Ища спасения, Крогиус в растерянности обвёл взглядом аудиторию, но – тишина. Поэтому когда я робко поднял руку и предложил фрагмент из своей партии, Николай Владимирович посмотрел на меня с облегчением, вызвал к демонстрационной доске и довольно подробно обсудил с аудиторией случившийся эпизод – мысленная фиксация ладьи на прежней, покинутой уже позиции. «Да, здесь есть отрицательный остаточный образ», удовлетворённо сказал Крогиус после разбора. Пристально посмотрел на меня, запомнил, словно мысленно в житейском «блокноте» поставил галочку против моей фамилии. Так мы и познакомились, а затем работали, дружили и перезванивались более 40 лет, вплоть до его кончины в июле 2022 года.

Пять лет я работал под его руководством в Управлении шахмат Госкомспорта СССР, а затем в 1990-х годах мы с ним были коллегами по литературно-публицистической деятельности в газете «Правда», где Н. В. до 1998 года по моему приглашению вёл шахматный отдел. Как высококлассный психолог-конфликтолог, Николай Владимирович оказал мне большую помощь в 1995-1998 годах при подготовке научной диссертации о роли публицистики в урегулировании межнациональных конфликтов. В последние 12 лет, когда я работал обозревателем в газете «Гудок» (издаваемой РЖД), Н. В. Крогиус дал мне несколько интервью для публикаций о Борисе Спасском, тренером которого он был в 1967-1972 годах. Будучи очень внимательным и отзывчивым человеком, в феврале 2022 года 91-летний Николай Владимирович в последний раз позвонил мне из Америки поздравить с днём рождения и поделился своими мыслями о развитии железных дорог в России. Особенно он ратовал за строительство высоскоростных магистралей…

После выпуска из института два года по распределению я работал тренером шахматного клуба Тимирязевской сельскохозяйственной академии. С 1983 по 1987 год в Реутове тренировал свою единственную подопечную Татьяну Богумил, – яркую, талантливую шахматистку (виртуозно игравшую и блиц) и при том приятную, обаятельную, атмосферную собеседницу высочайшей культуры и эрудиции. Впоследствии она стала чемпионкой мира среди женщин старше 50 лет. Следовательно, тренерскую профессию и я получил не зря.

Летом 1985-го Н. В. Крогиус вспомнил про меня и пригласил на организаторскую работу в возглавляемое им Управление шахмат. Оно размещалось на мансарде здания ЦШК СССР на Гоголевском бульваре.  Мне было тогда 22 года, а средний возраст чиновников Управления превышал 50 лет. Поэтому шеф полагал, что в силу молодости я не буду вовлечён ни в какие интриги, ни опутан круговой порукой. И Крогиус поручил мне работу с документацией, включая доставку её в чувствительные инстанции, не только руководству Спорткомитета, но и, например, на Старую площадь или на Лубянку. Не обо всех его деликатных поручениях пришло время рассказать…

На фоне шахматных чиновников 1980-х годов Крогиус как гроссмейстер и доктор психологии сильно выделялся масштабами своей личности. Несмотря на некоторую замкнутость и угловатость, воспринимаемые многими как снобизм, Николай Владимирович был высоким интеллектуалом, большой преподавательский опыт в Саратовском госуниверситете выработал у него ораторские качества – уверенную, плавную, логичную речь перед любой аудиторией. Я был свидетелем, как Крогиус вёл переговоры с иностранной делегацией на свободном немецком языке. 

Работа, связанная с организацией крупных всесоюзных соревнований и выездом советских шахматистов на зарубежные турниры, была в середине 1980-х годов объективно конфликтной, напряжённой, тут хорошим сразу для всех не будешь. Спортсмены и тренеры нескончаемым потоком шли в кабинет Крогиуса с настойчивыми просьбами и требованиями, удовлетворить все притязания начальник управления, конечно, не мог. И у Николая Владимировича появились недоброжелатели. В особенности его, помню, донимал ответственный секретарь Шахматной федерации СССР, амбициозный отставной военный. И доктор психологии Крогиус, отличавшийся хладнокровным и уравновешенным характером, всегда контролировавший свои эмоции, подавал нам всем пример, как надо сбавить градус слишком напряжённого, нервного разговора. Выслушав тираду горячившегося, возбуждённого оппонента и не перебивая его, Николай Владимирович невозмутимо реагировал: «А теперь, прежде чем перейти к делу, – давайте сменим тон!».

8 сентября 1987 года прямо на рабочем месте в Управлении шахмат он перенёс обширный инфаркт, чреватый летальным исходом. Этот драматичный эпизод, когда Николай Владимирович начал терять сознание, произошёл на моих глазах. Могу засвидетельствовать: в том, что врачебная помощь прибыла оперативно и Крогиус был стремительно доставлен в реанимацию профильной клиники (что спасло ему жизнь) большую роль сыграл наш не растерявшийся коллега, тогда помощник чемпиона мира А. Карпова, а затем исполнительный директор Ассоциации шахматных федераций Александр Бах. Он в любой экстремальной ситуации был находчив и сообразителен, всюду имел нужные связи и знал, что надо делать.

После долгого выздоровления Крогиус вскоре оставил государственную деятельность, ещё некоторое время он был при Виталии Севастьянове заместителем председателя Шахматной федерации СССР. Его контакты в шахматной среде постепенно сократились, незаметно он погружался в одиночество, отдушиной для которого была семья, две дочери, перебравшиеся в Америку – всё это, вероятно, и подтолкнуло его к отъезду в США. Тем не менее, как он неоднократно мне говорил, паспорт гражданина России всегда был при нём. Жизнелюбие, хладнокровие, педантичное отношение к здоровью и правильному режиму, природный оптимизм позволили Н. В. Крогиусу и после обширного инфаркта качественно прожить 35 лет.

Вскоре после болезни Н. В. Крогиуса я перешёл из Управления шахмат на литературную учёбу, и Николай Владимирович поддержал меня. В его напутственном письме, которое и сейчас передо мною, читаю:  «Полагаю, что ты выбрал верный журналистский курс: отвлечься от финансовых афёр, любовных сплетен и прочих псевдосенсационных материалов. Ведь в каждом из казалось бы «простых» людей есть своя искорка. Конечно, найти её труднее, но для реального изображения событий это необходимо. А часто пресса заполнена подсчётом очков, голов и секунд, но мало задумывается о тех стимулах, что вели спортсменов вперёд».

– После окончания ГЦОЛИФК профессиональный путь постепенно привёл вас в журналистику. Что повлияло на этот выбор и почему именно эта профессия стала делом вашей жизни?

– В ходе работы в Управлении шахмат, во второй половине 1980-х годов, я в качестве спортивного функционера часто выезжал на всесоюзные, всероссийские и международные соревнования. А поскольку журналистов обычно там не было, то шахматные издания, (прежде всего «64 – Шахматное обозрение и его редактор Александр Рошаль) обращались ко мне с просьбой попутно с отчётом в Госкомспорт написать и занимательный репортаж для журнала. Да ещё с анализом шахматных партий: ясное дело, такое любому чиновнику не поручишь. Так я постепенно и незаметно для себя втянулся в шахматную журналистику, увлёкся ею, стал писать всё больше и чаще, от репортажей перешёл к крупным жанрам – очеркам и аналитике.

Таким образом, спустя годы вернулся к исполнению своей детской мечты о профессии литератора. Мне помогал большой опыт игры в мировых заочных соревнованиях: в них я участвовал с 1977 по 2001 год, завершил карьеру в «телешахматах» после ¾ финала чемпионата мира по переписке из-за агрессивного вмешательства компьютеров, что обессмысливало борьбу живых умов.

После моего возвращения из командировок в Словению в качестве руководителя делегации на международном турнире в Бледе и из поездки в Сиэтл (США) на Игры доброй воли в июле 1990 года Н. В. Крогиус пригласил меня для беседы. И сообщил, что он посоветовался с кем-то влиятельным и появилось «мнение», что мне надо продолжить образование на отделении журналистики Высшей комсомольской школы, затем преобразованной в Институт молодёжи Госкомтруда РФ. Как помню, на вводной лекции итальянский ас политологии Джульетто Кьеза изрёк афоризм: «Не бойтесь спрашивать. Не бывает глупых вопросов – бывают глупые ответы.  Если кто-то не согласен, прошу немедленно покинуть аудиторию – вы неправильно выбрали профессию!».

Там я учился на курсе главного редактора крупных федеральных газет Геннадия Николаевича Селезнёва, впоследствии председателя Госдумы РФ. После получения диплома в 1992 году по приглашению Селезнёва пришёл в газету «Правда». Как журналист молодой (а средний возраст в редакции был тогда около 60 лет) я был назначен специальным корреспондентом газеты в «горячих точках» вспыхнувших тогда на постсоветском пространстве военно-политических конфликтов. С удостоверением «Правды», репортёрским блокнотом и фотоаппаратом стал, как теперь говорят, военкором, прошёл вместе с российскими миротоворческими подразделениями дорогами Таджикистана, Нагорного Карабаха, Абхазии.

Вот так и сложилась моя новая профессия. У меня уже было двое детей – а во главе семьи нужно прилично зарабатывать. Возвращаться к шахматной деятельности уже не было необходимости, логики и желания. Она осталась приятным воспоминанием о молодости, наставниках и друзьях – все им я душевно благодарен. Но жизнь идёт только вперёд.

– Шахматы требуют точности, логики и умения анализировать, журналистика – внимания к деталям и работы с фактами. Насколько, на ваш взгляд, эти две профессии близки между собой? Помогло ли шахматное образование сформировать ваш профессиональный стиль как журналиста и писателя-энциклопедиста?

– Шахматы в самом деле имеют невидимые связующие нити с другими видами творчества – с литературой, театром, искусством. Такую связь ещё с институтских лет интуитивно чувствовал и я сам. Об этом мне интересно и парадоксально рассказал в интервью 1991 года для «64» народный артист России Анатолий Ромашин, который очень любил шахматы, дружил в молодости с Борисом Спасским, а в зрелые актёрские годы участвовал в радиотурнирах с полярниками. В ходе наших бесконечных телефонных разговоров он внезапно и непринуждённо с обсуждения ходов и позиций переходил на театральные монологи – так что трудно было понять, с кем и по какому поводу ты вообще общаешься.

Вдохновение как главное объединяющее шахматы с другими видами искусства свойство подчёркивали в разговорах со мной гроссмейстеры Юрий Разуваев и Игорь Зайцев. С Игорем Аркадьевичем и его супругой Тамарой дружу много лет, мне дорого, что он всегда воспринимал шахматы как сферу искусства, подлежащую философской интерпретации. Престиж шахмат это высоко поднимало.

Шахматной логикой можно руководствоваться и в житейских ситуациях, и в ходе диспутов и бесед, и даже в личной и семейной жизни, где тоже иногда бывает необходимость сделать «ход конём». А философский принцип перехода количества в качество – разве не из шахматной логики? А трансфигурация Золушки – это не превращение пешки в ферзя?

И, конечно же, вспомним стихи Пастернака:

«Ведь ночи играть садятся в шахматы
Со мной на лунном паркетном полу,
Акацией пахнет, и окна распахнуты,
И страсть, как свидетель, седеет в углу.

И тополь — король. Я играю с бессонницей.
И ферзь — соловей. Я тянусь к соловью.
И ночь побеждает, фигуры сторонятся,
Я белое утро в лицо узнаю».

– За годы профессиональной деятельности вам довелось общаться со многими выдающимися шахматистами, тренерами, учёными и общественными деятелями. Какие встречи оставили наиболее яркий след в вашей жизни и почему?

– Всего за 40 лет в разных издательствах опубликовано 15 моих книг, более тысячи интервью. Общаться в самом деле приходилось со многими неординарными людьми. Боюсь даже начать перечислять, чтобы ненароком кого-то упустить и обидеть. За карьеру журналиста и писателя я провёл годы в творческих командировках, встречался с девятью президентами независимых государств. В этой категории одним из самых харизматичных собеседников был президент Абхазии Владислав Ардзинба, основоположник абхазской государственности новейшего времени. На встречах с ним я впервые отчётливо увидел, с какой мощью, страстью и одержимостью можно отстаивать свои убеждения. Интервью с Ардзинбой вошли в сборник «Свидетели абхазской беды» (2008).

Итогом множества интервью с монашествующими (которые, вообще говоря, писателей не жалуют), проведённых в островном монастыре, стал православный очерк «Под куполами Валаама» (2001), – он был тогда первым о возрождённой обители.

Среди шахматистов самым ярким и необычным по откровенности и новизне впервые сообщённых фактов и раскрытых тайн, вероятно, было многочасовое интервью с десятым чемпионом мира Борисом Спасским, которое я взял у него дома на Яснополянской улице в Москве 16 июля 2016 года. Там после возвращения из Франции он жил у своей последней фактической супруги Валентины Кузнецовой, которая самоотверженно за ним ухаживала после инсульта. Беседа со Спасским опубликована в журнале «Большая Москва» и газете «Гудок» (в сокращении) под заголовком «Победа надо мной сгубила Фишера». Этот материал широко представлен в интернете, как одно из наиболее примечательных автобиографичных интервью Спасского.

Два больших интервью с двенадцатым чемпионом мира Анатолием Карповым опубликованы в газете «Правда».

Весьма запоминающейся была встреча с губернатором Кузбасса Аманом Тулеевым зимой 2001 года. Под названием «И в политике надо смотреть на пять ходов вперёд» это интервью опубликовано в журнале «64 – Шахматное обозрение» № 3 за 2001 год.

Очень интересным и запоминающимся было интервью для «64» с народным артистом России, прославленным актёром Театра им. Маяковского и советского кинематографа Анатолием Ромашиным, состоявшееся весной 1991 года. Вот он, большой любитель шахматной игры и друг молодости Б. Спасского, первым на советском экране воплотивший образ императора Николая II, весьма тонко сопоставлял шахматы и сцену, размышлял о неочевидных сторонах творческого процесса, о невидимых нитях, связующих, казалось бы, несовместимые виды искусства.

И шахматы, и сцену Ромашин считал поводом для импровизации. Видел схожие средства творческого самовыражения. Не просто передвигать фигуры, самому передвигаться в сценическом пространстве или произносить слова. Не просто транслировать содержание монолога или дебютный вариант – а прежде всего явить себя, прожить эти часы со зрителями, с соперником, с публикой. «Явить себя таким, каким ты ещё не был вчера и уже не будешь завтра. Как продлить минуты вдохновения? Для этого надо что-то в творчестве постоянно кардинально менять, как бы благополучно ни складывались дела. Иначе неминуемо наступает момент творческого омертвения. Творческая личность независимо от жанра приходит выразить своё «я». Именно своё!»

– Многие годы вы дружили с прославленным советским гроссмейстером, чемпионом мира Михаилом Ботвинником. Что запомнилось из вашего общения с шахматным патриархом?

– Это, конечно, большая удача. Знакомство наше произошло в 1988 году при курьёзных обстоятельствах. Будучи молодым, начинающим сотрудником Управления шахмат, однажды утром в офисе на мансарде Центрального шахматного клуба я взял трубку позвонившего телефона и услышал громовой голос: «Здравствуйте, это Ботвинник!» Надо ли говорить, я никак не ожидал, что мне позвонит такая историческая знаменитость? От испуга меня подбросило со стула словно взрывной волной и я пролепетал в трубку, в растерянности спутав отчество: «Здравствуйте, Михал Михалыч!» – «Михаил Моисеевич», – строго поправил меня 77-летний Ботвинник и в присущей ему манере, с насмешливой иронией продолжил: «А впрочем молодое поколение теперь мало меня знает. Так что смело можете назвать меня хоть горшком, только в печку не ставьте». Вскоре лаборатория Ботвинника, занимавшаяся искусственным интеллектом задолго до того, как эта деятельность оказалась в эпицентре внимания человечества, разместилась по соседству с нами, и мы с Ботвинником стали регулярно общаться.

Осенью 1992 года, когда я уже работал в «Правде», редакция попросила Ботвинника написать воспоминательную статью к 100-летию со дня рождения первого русского чемпиона мира Александра Алехина, с которым он был лично знаком ещё в 1930-х годах и сыграл две партии, одну из которых выиграл. Ботвинник охотно откликнулся на предложение и вскоре направил нам специально написанную к юбилею Алехина мемуарную статью. Она была поставлена в номер, но вдруг выяснилось, что по объёму не помещалась в отведённый для неё макетом газетной полосы прямоугольник. Втиснуть весь текст никак не получалось. И тогда ведущий редактор номера предложил нам с Ботвинником сократить статью – хотя, вообще говоря, произведения эксклюзивных авторов такого исторического масштаба как Ботвинник считались уникальными и по журналистским традициям не подлежали урезанию.

С тяжёлым сердцем я отправился с улицы Правды на Гоголевский бульвар к Ботвиннику. Зная его суровый характер нонконформиста, человека сталинской закалки, порой резкого и вспыльчивого, я опасался, что он не просто учинит мне разнос, – а обидится и вообще отзовёт свою статью из публикации, сочтя подобное отношение редакции «Правды» неуважением к себе. Какого же было моё удивление, когда Ботвинник, выслушав меня, вздохнул, по-дружески положил мне руку на плечо и успокоительно так молвил: «Ну что, Игорь Леонидович? Мы с вами живём в век указаний. Надо подчиняться. Если редакционное начальство велело сократить статью – значит, так и сделаем». И своей рукой вычеркнул несколько абзацев. То есть поразительной мудрости был человек, настоящий борец, но способный к компромиссам. Потом, спустя время, эту статью Ботвинника из «Правды» перепечатал журнал «64 – Шахматное обозрение», но уже без сокращений.

– С кем из шахматистов и любителей шахмат сейчас поддерживаете отношения?

– Запомнилось мне и такое грустное изречение Ботвинника: «Старость – это возраст, когда старые друзья уходят, а новые не появляются». Жизнь пролетает быстро. Вспоминая эти слова теперь, в старшем возрасте, я стараюсь больше общаться с людьми молодыми и творческими. Сейчас среди моих друзей оперный тенор, блиставший на европейских сценах, Валентин Суходолец, дирижёр и пианист Михаил Шехтман, талантливые народные певицы Юлия Борисевич и Вера Струнина, сопрано Татьяна Уварова, искусствовед и историк русской усадьбы Борис Бочарников, основатель движения «СтопБорщевик», эколог Антон Гладилин. Некоторые из них неплохо играют в шахматы.

Из однокурсников почти 50 лет дружу с Сергеем Медведевым, основателем экопоселения в заброшенном пустынном районе Тверской области – более 40 лет назад в финале экзаменационного 6-километрового марш-броска на военных сборах под Рязанью, когда я в полном обмундировании уже был на последнем издыхании, он донёс мой автомат до финишной ленточки и тем самым помог мне финишировать самому. Иначе бы диплома не видать – такой жёсткий был порядок.

Поздней осенью 2022 года, в лютый гололёд, я получил у железной дороги тяжёлую травму плечевого сустава, повлёкшую скелетный разрыв и чреватую парализацией руки. В сентябре 2023 года ведущие российские оперирующие хирурги-ортопеды Вадим Найданов и Евгений Гончаров (работающие в разных московских клиниках, но объединившиеся по данному поводу) вместе сделали мне сложную операцию эндопротезирования плечевого сустава, которая сохранила мне здоровье.

Даже в своём возрасте сейчас не чувствую себя ветераном. Никогда нельзя унывать. Духом люди не умирают никогда. Надо верить. И в предначертание Господне, и в собственные силы.   

– Как, на ваш взгляд, рождается хороший исторический или биографический материал? Что важнее для автора – безупречная точность фактов, личность героя или умение рассказать историю так, чтобы её захотелось читать?

– Мне посчастливилось написать целый ряд масштабных биографий исторических личностей для всемирной электронной энциклопедии. Наиболее крупные среди них – биографии писателя Максима Горького и его гражданской жены, актрисы Марии Андреевой, министра иностранных дел СССР Андрея Андреевича Громыко, премьер-министров Италии Альдо Моро и Сильвио Берлускони, поэта Дмитрия Кедрина, певиц Людмилы Зыкиной и Валентины Толкуновой, композиторов Исаака Шварца и Микаэла Таривердиева, музыковеда Святослава Бэлзы, министра путей сообщения и главы ОАО «РЖД», ныне здравствующего Геннадия Матвеевича Фадеева, а также многие другие.

Самые яркие, драматичные впечатления жизни из того, что я видел своими глазами и слышал своими ушами – голос Муслима Магомаева, музыка Шостаковича, Шварца и Таривердиева, роман Фитцджеральда «Великий Гэтсби» (который много раз провидчески удерживал меня от опасных искушений), города Рим и Венеция, а также прощальное письмо Софьи Перовской к матери перед казнью.

Личность героя всегда имеет для меня первостепенное значение, увлекательность повествования – это своеобразная вежливость перед читателем. А вот точность фактов – несомненно желательна, однако на деле нередко носит вероятностный, субъективный, относительный характер. Ведь часто у шахматистов, других людей, сошедшихся в некоем противоборстве, как бы две «правды», у каждого своя, зависит от того, с какой позиции посмотреть. К тому же изложение фактов может меняться в зависимости от мотивации собеседника, его роли в описываемых событиях (многие, особенно ветераны, стараются её преувеличить) и даже памяти – некоторые детали со временем из неё стираются или выглядят иначе, чем было на самом деле. Наконец, надо помнить нестареющую истину: порой важны не столько факты, сколько их интерпретации. Во всех таких случаях надо проявлять толерантность к собеседнику и по возможности проверять информацию из разных, не зависящих друг от друга источников. Это похоже на основательное изучение дебютного варианта по разным сыгранным партиям и комментариям соперников. То есть совсем не простая задача.

И наконец, уже 40 лет я веду беспрерывные диспуты и «интервью» под высоким напряжением со своей супругой Ольгой, агрохимиком по профессии, которая почти всегда и всюду со мной не согласна – от политических проблем до религиозных. Мне повезло: будучи человеком увлекающимся, прожил сложную и насыщенную событиями личную жизнь, но на всём её протяжении пребывал (по заветам родителей и наставников, как и Б. А. Злотник, В. Б. Малкин), – в единственном браке. Семейный компромисс легче всего найти в вопросах кулинарных: мы с супругой никогда не сидели вместе за шахматным столом, зато каждый день – за столом обеденным. Для житейской удачи это, поверьте, важнее. Моим друзьям трудно представить, как такие полюсарно противоположные, ни в чём не схожие натуры могли столько десятилетий уживаться в одной «берлоге». Несмотря на это, у нас выросли двое детей – сын Клемент работает машинистом-наставником Московского метрополитена, награждён за многолетний добросовестный труд; дочь София занимается электронной коммерцией. Внучка Кристина учится в четвёртом классе. Какой вывод? Писательская профессия учит терпению, аскезе и стоицизму – и плоды непременно явят себя.

–  Почему так важно сохранять воспоминания выпускников, преподавателей и шахматистов? Что эти воспоминания дают будущим поколениям? Что бы вы хотели пожелать преподавателям, студентам и будущим выпускникам в год 60-летия кафедры шахмат ГЦОЛИФКа?

– Благодарю всех, кто потратил время и смог дочитать мой длинный рассказ до конца, за терпение. Воспоминания выпускников и преподавателей, конечно же, очень важны для культуры, истории нашей кафедры и её будущего – как колыбели профессиональных тренерских кадров российских шахмат. Эти воспоминания – эстафета поколений. Опыт нашей учёбы и жизни, наши успехи, ошибки и заблуждения, самобытные особенности преподавания уникальных личностей, применение полученных знаний в деле может стать ценным подспорьем для новых учебных программ и лучших педагогических практик. Желаю всем добра, спортивных и тренерских достижений!